Ярослав Грицак — историк и профессор Украинского католического университета, которого приглашали выкладывать самые известные университеты мира. Он один из тех, кто формирует лицо современной интеллектуальной Украины.
Ему как никому удается посмотреть на страну как будто из большого расстояния, увидеть направление ее гуманитарного движения, опасности и болевые точки.
«Религиозная правда» поговорила с Ярославом Грицаком о консерватизме и религиозности и о роли церкви в мире, который так стремительно изменяется.
В НАШЕМ МИРЕ НИЧЕГО ПО-НАСТОЯЩЕМУ НЕ УМИРАЕТ
— Пане Ярославе, мы становимся свидетелями возвращения консерватизма в политический и культурный мейнстрим (восхождение правых партии Испании и Италии, растущая популярность консервативных философов Шапиро, Роджера Скрутона, Джордана Питерсона), впрочем или есть это возвращение также вестником возвращения європейських обществ к религиозности?
Это ли новый тип консерватизма, который лишь будет препятствовать экстремальным формам западной толерантности, станет лишь контркультурой, которая возникает как реакция на екстрим леволиберальних идеологий?
— Честный и прямой ответ на ваш вопрос: я не знаю. Я лишь могу сказать об определенной тенденции: конец всех «-измов», кроме национализма.
На наших глазах умер коммунизм, неизвестно, что будет с капитализмом, не ясно, кто теперь «левый» и кто теперь «правый», и кто сейчас является «либералом».
«Конец — измов», может, слишком сильное слово. В нашем мире ничего по-настоящему не умирает. Можем скорее говорить о длинной агонии. Но ясно, что все, что раньше выглядело стабильным и понятным, сейчас испаряющееся.
К примеру, кто сейчас может сказать, чем является семья? Мать-одиночка с ребенком — это семья или нет? Мужчина и женщина, но без детей, но с собакой? А брак гомосексуалистов — особенно, если они взяли на воспитание ребенка? Это все является вопросами острых споров, которые выходят на первый план в политике.
И если раньше разделение «левое-право», «либерал-нелиберал» имел четкое определение, то в Європі он определяется через отношение к гомосексуалистов, в Израиле — к палестинским арабам, а крайние левые и крайние правые сходятся в своей симпатии к Путину и т.д.
Что остается неизменным — это большая пустота внутри нас. Метафизический страх: что будет со мной, как меня не будет? Раньше ответ на этот вопрос давала религия: тело умрет, но душа бессмертна.
Модерный мир оттиснул религию и заменил ее «измами»: мы умрем, но после нашей смерти восторжествует определенная утопия — коммунистическая, либеральная и тому подобное. После дискредитации этих утопий остался лишь национализм, потому что он ближайший к религии: я умру, но моя нация бессмертна — докладываясь к ней, я буду жить через нее. Отсюда — культ неизвестного солдата.
Нет ничего более святого, как умереть за свою родину: умерев за нее, ты становишься бессмертным. Нет зато памятников «неизвестному либералу», «неизвестному коммунисту», «неизвестному капиталисту» и тому подобное.
Источник: religionpravda.com.ua
